Есть такая поговорка: «В трех соснах заблудиться», т.е. не суметь разобраться в чём-либо простом… Вот, и я спутал детей Алексея и Софьи Волынских в предыдущей статье.
Правильное обозначение под фото детей должно быть таково: «Старшие дети Алексея и Софьи Волынских (слева направо): Вера, Дуся (домашнее имя Надежды) и Шура (домашнее имя Александра, он с веслом)»
Так, с описания трагических судеб мальчиков из семьи Волынскких после счастливого детства в Клязьме мы и начнем свой рассказ,
Старший брат Шура (тот, что на фото с веслом – В.П.) стал морским летчиком, исследователем Севера, а погиб в Крыму в 1934 при испытании гидросамолета. По воспоминаниям потомков: «Машина не была готова, летчики потребовали, чтобы Туполев сам на ней летел. Хитрый Туполев прислал вместо себя зама – Погосского». Официальная же версия такова: «Погосский Иван Иванович (1896-1934) - Морской лётчик, инженер-пилот. В катастрофе кроме И.И. Погосского, погибли летчик А.А. Волынский, инженер ЗОК ЦАГИ Г.С. Носков и инженер ЦИАМ К.К. Синельников. Это была первая смерть в коллективе, и она тяжело переживалась сотрудниками. Туполев проявил большое участие к горю семьи, внимание к родственникам и близким покойного, выхлопотал для них единовременное пособие и пенсию, всячески помогал им».
Иван Иванович Погосский
Биография нашего героя такова: «Александр Алексеевич Волынский родился 27 января 1898 года в семье военного врача Алексея Волынского. Окончил московский кадетский корпус, поступил в Морское училище в Петрограде, в апреле 1917 года был переведен в воздушную бригаду. Участник Гражданской войны. За активную боевую деятельность в открытом море и под Царицыном морские летчики Каспийского воздушного дивизиона, в том числе Волынский, были награждены орденом Красного Знамени. Участник арктических экспедиций. Погиб 15 апреля 1934 года в испытательном полете на МДР-4 (АНТ-27). Похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве».
Александр Волынский (первый пилот)
И вновь обращаемся к воспоминаниям потомков Волынских о другом брате – Николае Волынском; «Младший – 1905 г.р. нашелся в «Мемориале». Его упоминает Дворжецкий в повести о лагерном театре – вместе сидели в Карелии, есть еще материалы дела философа Горского – там Коля тоже упомянут вместе с дочерями Циолковского. Если бы не погиб под Сталинградом – сидел бы еще».
И здесь открываются невероятные краеведческие открытия. Итак, Вацлав Дворжецкий в книге «Пути больших этапов» описывает работу в лагерном театре.
Вацлав Янович Дворжецкий
По его словам, это был настоящий большой театр с великолепно оборудованной сценой, залом, фойе и закулисными службами. Труппа была профессиональной: директор, главный режиссёр, администраторы, режиссёры, актёры (здесь в том числе Дворжецкий упоминает и Николая Алексеевича Волынского – В.П.), певцы, артисты балета, музыканты, художники — все заключённые. Дворжецкий отмечает, что спектакли были на высоком уровне: строились отличные декорации, шились добротные костюмы, освещение было как в любом столичном театре. Актёр и называет лагерный театр «крепостным театром эпохи принудительного труда». По его словам, театр был отдушиной, возможностью играть и перевоплощаться, уходить от будней баланды, барака, конвоя и этапа.
А теперь откроем «Протокол допроса А.К. Горского (Александр Константинович Горский (1886–1943) — русский философ, поэт, публицист, представитель русского космизма – В,П.) от 25 февраля1943 г.» (допросил М. Мокринский – В.П.):
Вопрос: — Расскажите подробно о своих знакомых, с которыми Вы поддерживали связь как в предвоенный период, так и в период Отечественной войны?
Ответ: — Как в довоенный, так и военный период я поддерживал знакомство со следующими лицами: <….>
- Волынский Николай Алексеевич, артист Калужского драм-театра, знаком с 1933 г. Познакомился с ним в лагерях, где он отбывал наказание. По каким статьям — точно не знаю, но, очевидно, по ст. 58 УК РСФСР. Волынский приехал в Калугу в 1940. Незадолго до занятия немцами г. Калуги призван в армию, но, судя по письму его жены, которое я получил летом 1942 г., Волынский работает в одном из районов Омской области артистом.
- Циолковские Мария Константиновна и Любовь Константиновна, дочери ученого Циолковского, знаком с ними с 1937 г.
- Сетницкая Ольга Николаевна, студентка 5 курса Истфака МГУ, проживает в Москве. Дочь моего близкого знакомого Сетницкого Николая Александровича, арестованного в 1937 г. орг<анами> НКВД. Поддерживаю с ней постоянную письменную связь. Несколько раз была у меня в Калуге. Встречаемся также, когда я бывал в Москве.
- Крашенинникова Екатерина Александровна, студентка Истфака МГУ, подруга Сетницкой О. Н. Познакомился с ней в 1938 г., будучи в Москве у Сетницкой. Поддерживаю такую же связь, как и с Сетницкой О. Н. …
Уверен, что пушкинских краеведов в этом протоколе особенно заинтересовала фамилия Сетницких. Дело в том, что мы все хорошо помним, как несколько лет назад произошло сенсационное краеведческое открытие Еленой Александровной Осокиной дома Сетницких в Пушкино! А вот, что писал позже на портале «Пушкино сегодня» Игорь Борисович Прокуронов: «В 1930-х гг. он (Сетницкий Николай Александрович – В.П.) жил неподалеку от Акуловой Горы, на ул. 2-я Домбровская, 2. Дом до сих пор цел.
Дом, где жил Н.А. Сетницкий.
Н.А. Сетницкий. (Конец 1920-х гг.)
По словам дочери космиста, Елены Берковской в книге «Судьбы скрещенья» Воспоминания. (М. Возвращение 2008): «Нашли (Сетницкие - В.П.) и сняли две комнаты <…> в Пушкино <…> Родителям жилье понравилось, и они тотчас же сняли его за какую-то по тем временам большую сумму. За несколько дней до начала учебного года мы переехали в Пушкино. Дача тогда была новехонькая, из толстых бревен медового цвета. С четырьмя окнами по фасаду, с двумя террасами — передней застекленной и открытой задней, с яркой зеленой крышей, прорезанной большим чердачным окном и маленьким балкончиком. Водопровода, натурально, не было. Воду носили из ближайшего колодца, «удобства» в виде традиционной деревянной будки находились позади дома у забора в зарослях бузины и, конечно, крапивы. Парадный ход в дом был через застекленную террасу и функционировал только в летнее время. В остальное время, ради тепла, чтобы не выстуживать дом, пользовались черным. Вход через открытую террасу вел в темные сени, где помещался чулан, дверь в холодную летнюю комнату (оттуда же шла лестница на чердак) и дверь в кухню. Кухня была большая, светлая, с широким трехстворчатым «венецианским» окном, с русской печью, нет, скорее с огромной плитой (не помню точно). Плита, естественно, не топилась, а только «подтапливалась» для тепла. С дровами уже тогда было «неважно», что тоже было мне непонятно. Кругом же леса! Но это к слову. Так вот, плита не топилась, а готовили пищу на керосинках и примусах. <…> Стены дома были бревенчатые, золотистые, хорошо прошпаклеванные. Потолки — досчатые. Досчатые же были и перегородки, стенки между комнатами, обладавшие, увы, звукопроницаемостью абсолютной. Наши апартаменты располагались по фасаду дома. Это были две хорошие светлые комнаты, метров, наверное, по пятнадцать- шестнадцать каждая, квадратные, одна с двумя, другая с тремя окнами. Выходили они в небольшой коридорчик, вернее сказать, предбанник. <…> Кроме наших комнат, в доме было еще три. Две из них, расположенные по боковым стенам дома, были небольшими, метров по десять каждая. Третья, совсем маленькая, метров шесть-восемь, не больше, выходила на кухню и отапливалась, вернее не отапливалась от плиты. Во всех них тоже обитали жильцы. <…>
Вокруг нашего дома был большой лесистый участок. Перед домом шли многочисленные грядки клубники. У забора росли кусты малины и буйно цвели золотые шары «рудбекии», как их называла бабушка. Справа от дома росли высокие тенистые ели и оранжевоствольные сосны — остаток от леса. На маленькой полянке стоял стол с двумя деревянными скамьями. У забора за соснами густо росла бузина, осыпанная кистями красных ягод, восхитивших меня своей мелкостью и цветом. До той поры бузины я не видала. <….>
Дача наша находилась по левой стороне железной дороги, если ехать из Москвы. На 2-й Домбровской улице, на углу Акуловского проезда, того самого, по которому надо было идти в деревню Акуловку, где «в сто сорок солнц закат пылал...». Последней улицей перед лесом была совсем еще мало застроенная 3-я Домбровская. Она шла параллельно нашей 2-й и начиналась сразу за нашим домом. <…> Пушкино было очень привлекательно тогда: лес рукой подать, речка тоже, все незаплевано, зелень свежая. <….>
Прах космиста покоится в Москве в братской могиле на Донском кладбище. В 1956 г. он был реабилитирован».
Н.А. Сетницкий (слева) и А.К. Горский. Пушкино, 1937 г.
Выходит, что Коля Волынский с семилетнего возраста с 1912 года несколько лет (включая 1 Мировую войну и Революцию – В.П.) проводил каждое лето на семейной даче в Клязьме. А Сетницкие в 30-е годы тоже жили по соседству в Пушкино. А уже в 40-е годы Николай Алексеевич Волынский общается с Александром Константиновичем Горским и Ольгой Николаевной Сетницкой, дочерью Николая Александровича! Просто невероятно!
Заканчиваем статью так же поговоркой: «Противоположности всегда сходятся»!
Владимир Парамонов
Комментарии